Город желтого дьявола.
По впечатлениям М. Горького

Над океаном и землёю висел туман, густо смешанный с дымом, мелкий дождь лениво падал на тёмные-здания города и мутную воду рейда.

У бортов парохода собрались эмигранты, молча глядя на всё вокруг пытливыми глазами надежд и опасений, страха и радости.

— Это кто? — тихо спросила девушка-полька, изумлённо указывая на статую Свободы. Кто-то ответил:

— Американский бог.

Массивная фигура бронзовой женщины покрыта с ног до головы зелёной окисью. Холодное лицо слепо смотрит сквозь туман в пустыню океана, точно бронза ждёт солнца, чтобы оно оживило её мёртвые глаза. Под ногами Свободы — мало земли, она кажется поднявшейся из океана, пьедестал её — как застывшие волны. Её рука, высоко поднятая над океаном и мачтами судов, придаёт позе гордое величие и красоту. Кажется вот факел в крепко сжатых пальцах ярко вспыхнет, разгонит серый дым и щедро обольёт всё кругом горячим, радостным светом.

А кругом ничтожного куска земли, на котором она стоит, скользят по воде океана, как допотопные чудовища, огромные железные суда, мелькают, точно голодные хищники, маленькие катера. Ревут сирены, подобно голосам сказочных гигантов, раздаются сердитые свистки, гремят цепи якорей, сурово плещут волны океана.

Всё вокруг бежит, стремится, вздрагивает напряжённо. Винты и колёса пароходов торопливо бьют воду — она покрыта жёлтой пеной, изрезана морщинами.

И кажется, что всё — железо, камни, вода, дерево — полно протеста против жизни без солнца, без песен и счастья, в плену •тяжёлого труда. Всё стонет, воет, скрежещет, повинуясь воле какой-то тайной силы, враждебной человеку. Повсюду на груди воды, изрытой и разорванной железом, запачканной жирными пятнами нефти, засорённой щепами и стружками, соломой и остатками пищи, — работает невидимая глазом холодная и злая сила. Она сурово и однообразно даёт толчки всей этой необъятной машине, в ней корабли и доки — только маленькие части, а человек — ничтожный винт, невидимая точка среди уродливых, грязных сплетений железа, дерева, в хаосе судов, лодок и каких-то плоских барок, нагруженных вагонами.

Медленно ползёт судно среди толпы других судов. Лица эмигрантов стали странно серы, отупели, что-то однообразно овечье покрыло все глаза. Люди стоят у борта и безмолвно смотрят в туман.

А в нём рождается, растёт нечто непостижимо огромное, полное гулкого ропота, оно дышит навстречу людям тяжёлым, пахучим дыханием, и в шуме его слышно что-то грозное, жадное.

Это — город, это — Нью-Йорк. На берегу стоят двадцатиэтажные дома, безмолвные и тёмные «скребницы неба». Квадратные, лишённые желания быть красивыми, тупые, тяжёлые здания поднимаются вверх угрюмо и скучно. В каждом доже чувствуется надменная кичливость своею высотой, своим уродством. В окнах нет цветов и не видно детей.

Издали город кажется огромной челюстью, с неровными чёрными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как обжора, страдающий ожирением.

Войдя в него, чувствуешь, что ты попал в желудок из камня и железа, в желудок, который проглотил несколько миллионов людей и растирает, переваривает их.

Улица — скользкое, алчное горло. По нему куда-то вглубь плывут тёмные куски пищи города — живые люди. Везде — над головой, под ногами и рядом с тобой — живёт, грохочет, торжествуя свои победы, железо. Вызванное к жизни силою Золота, одушевлённое им, оно окружает человека своей паутиной, глушит его, сосёт кровь и мозг, пожирает мускулы и нервы и растёт, растёт, опираясь на безмолвный камень, всё шире раскидывая звенья своей цепи.

Как огромные черви, ползут локомотивы, влача за собой вагоны, крякают, подобно жирным уткам, рожки автомобилей, угрюмо воет электричество, — душный воздух напоён, точно губка влагой, тысячами ревущих звуков. Придавленный к этому грязному городу, испачканный дымом фабрик, он неподвижен среди высоких стен, покрытых копотью.

На площадях и в маленьких скверах, где пыльные листья деревьев мёртво висят на ветвях, — возвышаются тёмные монументы. Их лица покрыты толстым слоем грязи, глаза их, когда-то горевшие любовью к родине, засыпаны пылью города. Эти бронзовые люди мертвы и одиноки в сетях многоэтажных домов, они кажутся карликами в чёрной тени высоких стен, они заплутались в хаосе безумия вокруг них, остановились и, полуослеплённые, грустно, с болью в сердце смотрят на жадную суету людей у ног их. Люди, маленькие, чёрные, суетливо бегут мимо монументов, и никто не бросит взгляда на лицо героя. Ихтиозавры капитала стёрли из памяти людей значение творцов свободы.

Кажется, что бронзовые люди охвачены одной и той же тяжёлой мыслью:

— Разве такую жизнь хотел я создать?

Вокруг кипит, как суп на плите, лихорадочная жизнь, бегут, вертятся, исчезают в этом кипении, точно крупинки в бульоне, как щепки в море, маленькие люди. Город ревёт и глотает их одного за другим ненасытной пастью.

Одни из героев опустили руки, другие подняли их, протягивая над головами людей, предостерегая:

— Остановитесь! Это не жизнь, это безумие.

Все они — лишние в хаосе уличной жизни, все не на месте в диком рёве жадности, в тесном плену угрюмой фантазии из камня, стекла и железа.

По тротуарам спешно идут люди туда и сюда, по всем направлениям улиц. Их всасывают глубокие поры каменных стен. Торжествующий гул железа, громкий вой электричества, гремящий шум работ по устройству новой сети металла, новых стен из камня — всё это заглушает голоса людей, как буря в океане — крики птиц.

Лица людей неподвижно спокойны — должно быть, никто из них не чувствует несчастья быть рабом жизни, пищей города-чудовища. В печальном самомнении они считают себя хозяевами своей судьбы — в глазах у них порою светится сознание своей независимости, но, видимо, им непонятно, что это только независимость топора в руке плотника, молотка в руке кузнеца, кирпича в руках невидимого каменщика, который, хитро усмехаясь, строит для всех одну огромную, но тесную тюрьму. Есть много энергичных лиц, но на каждом лице прежде всего видишь зубы. Свободы внутренней, свободы духа — не светится в глазах людей. И эта энергия без свободы напоминает холодный блеск ножа, который ещё не успели иступить. Это — свобода слепых орудий в руках Жёлтого Дьявола — Золота.

Я впервые вижу такой чудовищный город, и никогда ещё люди не казались мне так ничтожны, так порабощены. И в то же время я нигде не встречал их такими трагикомически довольными собой, каковы они в этом жадном и грязном желудке обжоры, который впал от жадности в идиотизм и с диким рёвом скота пожирает мозги и нервы.