В пустыне Сахара. Впечатления путешественника.

В статье даны дорожные впечатления русского путешественника А. Елисеева, прошедшего через песчаные пространства Большого Восточного Эрга Северной Сахары к Гадамесу. Картины пустыни, описание самума ярко отражают особенности ландшафта песков Сахары. Но следует помнить, что их нельзя распространять на всю территорию Сахары, так как площади песков, в особенности голых песков, в Сахаре ограничены Ещё нужно иметь в виду, что нынешние экспедиции в Сахару пользуются преимущественно автотранспортом.

Однообразно тянулись дни за днями нашего путешествия. Море песков всё расширялось и расширялось. Воды в колодцах часто не хватало, и порой давали себя знать мучения жажды. Но вот песчаные дюны, которыми мы шли последнее время, как бы внезапно раздвинулись, и мы очутились перед котловиной Айн-Тайба.

Довольно значительная котловина, вмещающая знаменитый оазис Сахары, окружена высокими дюнами, достигающими местами 100 м высоты. Эти песчаные громады так хорошо скрывают подступ к нему, что его не совсем легко найти, и бывали случаи, когда сбивались с пути целые караваны и гибли, не найдя спасительной воды после нескольких дней перехода. Перед нами раскинулся не колодец и не источник, как мы представляли себе ранее Айн-Тайба, а целое небольшое озеро, окружённое болотистыми берегами и занимающее самую глубокую часть котловины. Заросли тростников окружали подступ к воде, несколько чахлых пальм качалось над болотистой водой. Стаи водяных птиц слетели с поверхности озерка, когда наш караван начал подходить к воде.

Весь последующий день мы провели, в Айн-Тайбе. Пока наши верблюды отдыхали, я вместе с проводником Нгами бродил по окрестностям, заходил в окружающие дюны, изучал их строение, знакомился с флорой и фауной пустыни. Я насчитал около 40 видов растений, встречающихся в окрестностях Айн-Тайба, и до 20 пород птиц. Самым интересным эпизодом этого с пользой проведённого дня была встреча со страусом. Нгами с вершины одной из дюн своим зорким глазом приметил самку страуса, сидящую на яйцах. Сердце у меня радостно забилось при виде такой дорогой добычи, и мы вместе с проводником стали осторожно подкрадываться к птице. Но чуткая птица почуяла нас издали, как мы ни прятались среди дюн. Быстро вскочив, она гордо посмотрела в сторону подкрадывающихся врагов, и не успели мы ещё сделать выстрела, как понеслась со скоростью ветра по необозримой пустыне; страус скоро исчез из виду, оставив нам два яйца, положенные в простой ямочке, вырытой в песке, без всякого признака гнездовища.

Мы отдохнули на берегах Айн-Тайба, наполнили свои бурдюки свежей водой и готовы были сделать новый трудный переход. От Айн-Тайба мы двинулись прямо на восток и скоро совершенно затерялись в дюнах.

Порядок нашего путешествия был следующий. Вставали мы рано утром, часа в 3 — 4, и тотчас же шли вперёд, не останавливаясь, часов до 9 — 10, пока страшная жара не сваливала с ног наших верблюдов. Часов до 4 — 6 иногда мы валялись под тенью своего шатра в полной беспомощности, задыхаясь от зноя, подобного которому я не испытывал и в Аравийской пустыне, переходя её в июньские жары. Под вечер мы шли ещё 2 — 3 часа, а затем располагались на ночлег. Верблюды наши, разгрузившись, расходились пощипать пучки редкой сухой травы, а мы укладывались спать на своих вещах и коврах, закусив предварительно финиками, сушёным мясом и запив всё это отвратительной вонючей водой из бурдюков. В тех случаях, когда мы имели возможность развести костёр, мы всегда прибегали к помощи огня, чтобы превратить противную воду в более сносное питье под видом кофе или чая. Скорпионы и змеи местами сильно беспокоили меня по ночам, и я, несмотря на то что из ружей приладил себе нечто вроде гамака, всё-таки из боязни этих гадов просыпался не раз по ночам. На утро начинается прежняя страда, прежний утомительный путь.

От страшного света и жары кожа моих рук и лица, несмотря на то что мы старались их защитить от солнца, слегка припухла, приняв бронзово-красный цвет, губы потрескались и тоже припухли. Легкая зудящая сыпь покрыла спину, плечи бока. В общем состояние было крайне тяжёлое. Временами казалось, что я не дойду до стоянки и упаду от изнеможения. Во избежание солнечного удара я настоял на том, чтобы идти по ночам, так что последние переходы через море дюн мы совершили в ночной прохладе.

Нельзя сказать, чтобы общая панорама песчаного моря была лишена прелести. Золотистые дюны синеватые и тёмно-фиолетовые тени, резко ограничивающие обрывы и откосы, красноватые белые и серые обнажения камня, глины и известняка — всё это залитое яркими лучами солнца на голубом прозрачном фоне неба, производит чарующее впечатление. Ещё великолепнее становится пустыня, когда заходящее солнце заливает пурпуром, золотом и лазурью горизонт, и однообразно желтоватые верхушки песчаных гор засвечиваются всевозможными оттенками радуги.

На следующий день мне было особенно тяжело, солнце палило огнем, груди не хватало воздуха. Несколько часов шли мы раскалённым песком, не встречая даже признаков жизни. Всё, что было в пустыне, пряталось в расщелинах камней, в корни высохших трав или в концы коротких теней, отбрасываемых дюнами. Притаились и мы около полудня под тенью чёрного шатра, мучительно переживая казавшиеся бесконечными часы полуденного зноя. Вокруг всё было тихо, примолкли даже обыкновенно тяжело дышавшие верблюды. Но вот в раскалённом воздухе послышались какие-то чарующие звуки, довольно высокие, не лишённые гармонии, с сильным металлическим оттенком они слышались отовсюду. Я невольно вздрогнул и осмотрелся кругом. Мои проводники по-прежнему полудремали, пустыня была также безмолвна, но звуки летели и таяли в раскалённой атмосфере.

— Слышишь, как запели пески? — произнёс проводник Ибн-Салах, — то песни пустыни; не к добру эти песни, господин. Песок Эрга поёт, зовёт ветер, а с ним прилетает и смерть.

Да, это были знаменитые песни «поющих песков», о которых я уже давно слыхал. Звуки поющих песков издаются осыпающимися песчинками. То весёлые, то жалостные, то резкие и крикливые, то нежные и мелодичные они казались говором, живых существ, но не звуками мёртвой пустыни.

Под впечатлением слов Ибн-Салаха я попробовал выйти из палатки и осмотреть место, откуда слышались таинственные песни песков. Пустыня по-прежнему была безмолвна, и звуки замерли сразу же, как и внезапно начались. Но лёгкая мгла уже начала застилать дотоле прозрачный горизонт. Ничто живое, кроме людей, копошившихся около чёрной палатки, да шести верблюдов, не осмеливалось показаться на раскалённом песке. Животные, видимо, чувствовали приближение страшной бури и спешили скрыться в норки, чтобы не быть захваченными врасплох.

Огромная дюна, стоявшая перед нами, была неподвижна и мертва, однако вершина её уже ожила. Лёгким облачком закурился в ней летучий песок, подхватываемый струёй горячего юго-восточного ветра, ещё мало заметного внизу, и взлетал на воздух, в котором уже были взвешены мельчайшие частицы пыли. Я вгляделся пристальнее вокруг. Закурились и другие дюны, горизонт померкнул ещё более, прозрачность его исчезла, небо как будто приблизилось к земле. Буровато-красная мгла заволокла его с юга, и грозные клубы поднимались выше от горизонта к зениту, словно стараясь помрачить самое солнце. Прошло несколько минут, и клубы пыли закрыли солнце, на него возможно стало смотреть. Красным огненным шаром покатилось оно среди красноватой мглы. Летучий песок пустыни постепенно приходил в движение, подвижные вершины дюн взлетели в знойную атмосферу и повисли в ней.

Стало нестерпимо душно, трудно было дышать. Задыхались и люди, и животные.

В воздухе слышалось что-то неопределённое, глухое, похожее на какой-то отдалённый шум и рёв, захватывающий всё окружающее, несущийся отовсюду. Со всех сторон горизонта от земли и от неба, закрытого песчаной мглой, неслось нечто ужасное, колоссальное, готовое снести всё живое на земле. «Дыхание смерти», «огненный ветер», страшный самум был уже недалеко; он приближался быстрыми шагами, и через какие-нибудь полчаса, прошедшие с того момента, как послышались первые звуки поющих песков, мы были уже в самом центре этого ужасного явления природы. Песни пустыни, то замиравшие, то нарождавшиеся у подножия дюн, теперь пропали в том страшном шуме песков, который наполнил пустыню, превращённую в настоящий песчаный хаос. Шум несущихся песков я мог бы сравнить с шелестом листьев дремучего леса, стонущего под напором бури, но сравнение это не передало бы вполне звуков потрясённой пустыни. Порой в раскалённой атмосфере, словно могучее дыхание колоссального зверя, проносились всё усиливавшиеся порывы самума, тогда казалось, пустыня выбрасывала со своей поверхности новые массы песка в горячий песчаный хаос. В эти страшные часы мы, как и верблюды наши, лежали распростёртые на песке, покрывшись с головой плащами и заткнув, уши. Сердце страшно стучало, дыхание участилось, голова болела немилосердно, рот и горло высохли, груди не хватало воздуха, и мне казалось, что ещё час, и страшная медленная смерть от удушения песком неизбежна.

Как быстро налетел самум, этот самый ужасающий бич пустыни, так же скоро он унёсся куда-то очень далеко, в глубину песчаного моря Эрга. Не прошло и двух часов, как красновато-багровая мгла опустилась на землю и снова открыла голубой горизонт, жгучее золотое солнце выкатилось на небосклон, и пустыня загорелась опять всеми яркими красками, которые одни и оживляют её. Правда, в воздухе ещё чувствовалась взвешенная мельчайшая пыль, но грудь уже свободно вздыхала слегка освежённую атмосферу, и все мы ожили до того, что, собрав свою палатку, снова двинулись в путь и шли до глубокой ночи...

На пути от Айн-Тайба до Гадамеса кроме песен песков, мы слышали ещё два особенных звука, свойственных только пустыне. Первый был редким явлением — звуком солнца, о котором, насколько мне известно, не упоминает ни один из путешественников в области великой пустыни, второй — более обыкновенным явлением, так называемым «звоном дрина». Звуки солнца очень редки, и ,их можно слышать только там, где солнце палит так ужасно, что лопаются непрочные скалы, в которых выветривание уже сделало первые бреши.

Около полудня при 42° жары я услыхал громкий и отчётливый треск перегретого известнякового камня, который лопнул на моих глазах. Звук этот был настолько силен, что все мы невольно переглянулись.

Не выдержал даже камень прямых лучей солнца Сахары, — подумал я. Как бы редки ни были подобные явления, но одна возможность их существования объясняет нам легенду обитателей пустыни, которая говорит, что «солнце их родины заставляет кричать самые камни и пески.»

«Песни дрйна» слышатся очень часто летом в густых зарослях сахарекой травы дрин. Высокие, тонкие, высушенные на солнце пустые стебли дрина при малейшем ветре, заставляющем их колебаться, производят особый звон, отчасти похожий на песни песков. Этот звон слышится чаще всего в небольших лощинах между рядами дюн, представляющих все условия для образования довольно сильных сквозняков. Песни дрина похожи на далёкий звон, то приближающийся к путнику, то удаляющийся от него. Услышав их впервые, я был просто поражён и невольно спрашивал себя, откуда в глубине пустыни слышатся эти приятные мелодичные звуки.