Жизнь в африканской саванне.

В африканской саванне господствует солнце. Вот серые соломенные хижины деревушки, затерявшейся в бесконечных просторах. Человек знает: долгие месяцы он обречён на бездействие — нет воды. Неизменно ясное, безоблачное небо, не голубое, а голубовато-серое, утратившее прозрачность, затянутое пыльной мглой, от которой всё кажется тусклым, печальным, бесцветным. Уже с января пересохла река. Ни капли, дождя с последней четверти луны прошедшего равноденствия.

Все дни похожи один на другой: вчера, как сегодня, сегодня, как завтра. Можно оказать, что жизнь кончается с наступлением утра, едва на горизонте сквозь мглистую дымку покажется красное, затуманенное солнце, гнетущее, наводящее сон, обжигающее всё своим жарким пламенем. И есть же такие места, где его лучи называют живительными.

Женщины толкут зерно в деревянной ступе, другие заняты тем же, глухой стук пестиков слышен в этой и в соседней деревне, по всей саванне перестукиваются пестики, все женщины толкут зерно, толкут весь день, все дни — есть надо, хоть солнце и палит, хоть бесконечно долго длится сухой период. А в общем едят всё меньше и меньше; запасы кончаются всегда слишком скоро. Ребятишки уже утоляют голод корнями, корой, ягодами, терпкими дикими плодами.

Но чёрный человек знает, что скоро солнце перестанет быть полновластным тираном. Вот уже месяц, как сухой восточный ветер харматтан стал мягче: дохнул влажными муссонами океан. Это почти совпадает с тем, что белые называют весенним равноденствием. И сюда тоже пришла весна. Хотя небо по-прежнему голубовато-молочное и сухое, деревья не побоялись одеться молодыми нежными листьями и яркими благоухающими цветами, защебетали птицы. Но это не наша весна: на теле женщин, толкущих зерно, не высыхает пот, днём невозможно ступить на раскалённый тёмно-красный железистый песок, который жжёт ноги даже сквозь загрубелую кожу.

Ночами где-то далеко к югу небо озаряют вспышки. Чёрные знают: это горит не только кустарник, который крестьяне выжигают перед наступлением первых дождей,— это сверкают молнии приближающихся проз. Но дни всё ещё знойны. Для человека «день», время, когда он бодрствует, всё ещё начинается только тогда, когда красный диск солнца, совершив свой путь, опять подёрнется мутью, растворится в чёрных, туманных облаках, затянувших запад. Тогда начинается пляска под звуки тамтама, оглашающие ночью всю саванну, как днём её оглашает стук пестиков в ступах. Пляска — это мольба о дожде, о животворящем дожде.

И вот дождь пришёл, нет, не пришёл, а примчался, налетел шквалом на деревню. Вдруг все звёзды меркнут, исчезают за тяжёлой чёрной тучей, несущейся к западу с неистовством урагана, грохоча раскатами грома, сверкая молниями. Белые говорят, что это «харматтан», сорвавшись с горных вершин, как клин врезается в отягчённый влагой муссон, приподымает его и низвергает на землю потоками воды. «Харматтан» приносит ураганы. Муссон старается сбить их ливнем. Эта яростная схватка двух врагов страшна, но люди знают, что ветер с далёкого океана в конце концов осилит; после нескольких, всегда ожесточённых схваток муссон прольётся освежающим дождём, щедрым, обильным, и он будет идти всё время, пока не нальются и не созреют колосья в «луганах».

Стоя под навесами хижин, люди молча смотрят на дождь, вдыхают крепкий запах впервые напоённой влагой земли. Ребятишки прыгают в темноте, ловят серебряные нити, которые падают с неба, прочерчивая светлыми полосами ночной мрак и тёмные тела детей.

Так идёт жизнь в деревушке, осенённой высокими деревьями. После серии циклонов начинается пахота, страдная пора, которая кормит весь год; затем налетят новые циклоны, и тогда уже «харматтан» одержит верх над обессилевшими муссонами. И снова воцарится солнце. Человек будет молить его сжалиться над изнывающей от жажды саванной, дать чёрному люду поработать ещё. Но солнце неумолимо...

Тысячи таких деревушек разбросаны по бескрайней саванне, покрывающей большую часть Чёрной Африки. Безбрежная саванна тянется от Атлантического океана до Красного моря, на юг от Великой пустыни, огибает на востоке леса бассейна Конго, захватывает гигантское плато Восточной Африки, добирается до Индийского океана и к югу от Конго подходит к берегам Атлантического океана.

Гвинейская саванна, широкой лентой опоясывающая массивы влажных экваториальных лесов, покрыта буйной растительностью — земля получает здесь не меньше 1000 мм осадков. Вдоль рек в саванну проникает лес в виде галерейных лесов, которые служат прибежищем мухи цеце. Тёплые, богатые кислотами воды растворяют всё, даже кремнезём, поэтому в почве остаются только железистые и алюминиевые соли. Только зола сожжённых деревьев может сделать распахиваемые земли или «луганы» более плодородными. Здесь возделывают просо, сорго, суходольный рис. Богатый урожай дают масличные пальмы, кола, каучуконосные лианы, бананы, дынные, манговые, апельсиновые деревья.

Человек стремится срубить и сжечь как можно больше деревьев, чтобы расчистить место для своих «луганов». Но тут таится опасность: оголяя землю, человек делает то же, что делают термиты, — он помогает эрозии съедать почву. Солнцу легче высушивать её в сухие периоды, расплавлять и цементировать верхний слой латеритов, и вот земля покрывается мощной корой, которую не берёт мотыга. Железная кора выживает землепашца, и только пастушеские племена могут пасти здесь свой скот; боваль (пустошь), как проказа, разъедает саванну и превращает её в пустыню, доходящую до опушки девственных лесов.

На краю гвинейской зоны, где кончаются масличные пальмы и начинаются баобабы и карите, осадки не так обильны, период дождей короче, сухой период палящего солнца продолжительней; на месте выжженных кустарников плохо растут новые; в течение многих месяцев стоят в полях высохшие злаки — хорошая пища для пожаров. Необозримая полоса земли превращена в мрачную, твёрдую корку. Население редко, отдельные деревушки окружены огромными пространствами «ничьей земли», человек пристраивается на ненадёжных островках аллювия, отложившегося вдоль впадин или на редких возвышенностях.

Несколько дальше условия уже иные, дождливый сезон ещё короче, солнце жжёт ещё немилосердней. Но в этой области протянулись днища котловин, выстланные молодыми отложениями ещё не сцементированной почвы, куда пассаты надувают песок из пустыни. Отложения глины и кварца часто смягчают угрозу бовала; лёгкая рыхлая почва поддаётся обработке самыми примитивными сельскохозяйственными орудиями. Это пригодная для жизни полоса Чёрной Африки, настоящая суданская саванна, с баобабами, карите, пальмами; здесь вызревают просо, сорго и арахис. На этой земле обосновались настоящие крестьяне, земледельцы и скотоводы, понимающие, как важно унавоживать землю (в Чёрной Африке это делается так редко!), влюблённые в свою землю, которая иногда, если небо смилуется и пошлёт благодатный дождь, вознаграждает человека за его труд.

Ещё дальше количество осадков сокращается до 300 — 400 мм, а то ещё меньше. Близкая пустыня всё заносит своими песками. Плодовые деревья сменяются колючим кустарником. Только баобаб ещё упорствует и не сдаётся. Арабы называют эту зону Сахель. Это кайма, окраина пустыни. Густо населены только берега больших рек, рискнувших пробраться в эти выжженные солнцем места и создавших на краю пустыни плодородную и счастливую полосу: это средний Сенегал, излучина Нигера, где, как в египетском оазисе, произрастает даже рис. В остальных местах чёрный крестьянин знает, что трудиться бесполезно, что бесполезно разрыхлять, переворачивать эту неблагодарную почву, которая всё равно даст слишком мало.