Магеллан. В поисках пути на Запад. Зимовка

Тревожны, наверно, были мысли, томившие Магеллана с той самой минуты, как посланные на разведку суда вернулись с недоброй вестью.

Подобно духовному его миру, омрачается вокруг и мир внешний. Всё неприветливее, всё пустыннее и угрюмее становятся берега, всё больше хмурится небо, померкло сияние южного солнца, тяжёлые, тёмные тучи заволокли синий небосвод.

Нет больше тропических лесов, чей густой, приторный аромат веял навстречу судам с далёкого берега. Исчез навсегда живописный ландшафт Бразилии, могучие, отягощённые плодами деревья, пышные пальмы, диковинные животные, приветливые смуглые индейцы. В этих краях по голому песчаному берегу расхаживают одни только пингвины, пугливо, вразвалку удирающие при приближении людей, да на скалах нелепо и лениво ворочаются тюлени. Кажется, что и люди, и звери вымерли в этой гнетущей пустыне. Один единственный раз какие-то огромные дикари, с головы до ног, подобно эскимосам, закутанные в звериные шкуры, завидев флотилию, в смятении укрылись за прибрежные скалы. Ни погремушками, ни пёстрыми шапками, которыми им машут с кораблей, приманить их не удаётся. Угрюмые дикари убегают при первом приближении, и все попытки обнаружить их жилища оказываются тщетными.

Всё труднее, всё медленнее становится плавание. Магеллан неуклонно держит курс вдоль берегов. Он обследует каждую даже самую малую бухту и везде производит промеры глубины. Правда, таинственной карте, заманившей его в плавание и затем в пути его предавшей, он давно уже перестал верить. Но, может быть, всё-таки, может быть, совершится чудо — вдруг там, где никто этого не ждёт, глазам откроется пролив, и они ещё до начала зимы смогут проникнуть в Южное море.

Ясно чувствуется, как потерявший уверенность Магеллан цепляется за эту единственную, последнюю надежду: может быть, и карта, и португальские кормчие ошиблись только в определении широты и вожделенный пролив расположен на какие-нибудь несколько миль ниже места, указанного в их лживых сообщениях. Когда 24 февраля флотилия снова приближается к какому-то необъятно широкому заливу, к бухте Сан-Матиас,— эта надежда, словно колеблемая ветром свеча, разгорается вновь. Без промедления Магеллан опять посылает вперёд небольшие суда, дабы установить, не здесь ли откроется проход к Молуккским островам. Но опять — ничего, опять только закрытая бухта.

Дальше, дальше плывут суда вдоль берега, под мглистым небом. Всё грознее становится пустыня, всё короче дни, все длиннее ночи. Суда уже не скользят по синим волнам, подгоняемые попутным бризом; теперь ледяные штормы яростно треплют па-„ руса, снег и град белой крупой осыпают их, грозно вздымаются седые валы. Два месяца потребовалось флотилии, чтобы отвоевать у враждебной стихии небольшое расстояние от устья Ла-Платы до залива Сан-Хулиан.

Почти каждый день команде приходится бороться с ураганами, с пресловутым «памперос» этих краёв — грозными порывами ветра, расщепляющими мачты и срывающими паруса; день ото дня холоднее и сумрачней становится всё кругом, а пролив по-прежнему; не показывается. Жестоко мстят теперь за себя потерянные недели. Пока флотилия обследовала все закоулки и бухты, зимний холод опередил её. Теперь он встал перед ней, самый лютый, самый опасный из всех врагов, и штормами преградил ей путь. Полгода ушло понапрасну, а Магеллан не ближе к заветной цели, чем в день, когда покинул Севилью,

Мало-помалу команда начинает проявлять нескрываемое беспокойство. Инстинкт подсказывает им, что здесь что-то неладно. Разве не уверяли их в Севилье, при вербовке, что флотилия направится к Молуккским островам, на лучезарный юг, в райские земли?

Тщетно пытается Магеллан унять громкий ропот. Стоит ли бояться такого пустячного холода, уговаривает он. Стоит ли из-за этого утрачивать твёрдость духа? Ведь берега Исландии и Норвегии лежат в ещё более высоких широтах, а между тем плавать в этих водах не труднее, чем в испанских: всего лишь несколько дней нужно ещё продержаться. В крайности можно будет перезимовать и продолжать путь уже при более благоприятной погоде. Но команда уже не даёт успокоить себя пустыми словами.

Нет, какие тут сравнения. Не может быть, чтобы их король предусматривал плавание в эти ледяные зоны, а если адмирал и рассказывает им небылицы про Норвегию и Исландию, то там ведь дело обстоит совсем иначе. Там люди с малолетства привыкли к стуже, а кроме того, они не удаляются больше чем на неделю, на две недели пути от родных мест. А их завлекли в пустыню, куда ещё не ступала нога христианина, где не живут язычники и людоеды, даже медведи и волки. Что им тут делать? К чему было выбирать этот окольный путь, когда другой, ост-индский, ведёт прямо к островам пряностей, минуя эти ледяные просторы, эти губительные края? Вот что громко и не таясь отвечает команда на уговоры адмирала. А среди своих, под сенью кубрика, матросы, несомненно, ропщут ещё сильнее.

Тем временем бури день ото дня всё яростней, всё студёней набрасываются на корабли. Флотилия едва продвигается вперёд, целых два месяца уходят на то, чтобы, неустанно борясь со стихией, продвинуться на какие-нибудь двенадцать градусов широты к югу. Наконец 31 марта на пустынном побережье снова открывается залив. Первый взгляд адмирала таит в себе его последнюю надежду. Не ведёт ли вглубь этот залив, не он ли и есть заветный проход? Нет, это закрытая бухта. Тем не менее, Магеллан велит войти в неё. А так как уже из беглого осмотра явствует, что здесь нет недостатка в ключевой воде и рыбе, он даёт приказ спустить якоря. И к великому своему изумлению, а быть может, даже испугу, капитаны и команда узнают, что их адмирал, никого не предупредив, ни с кем не посоветовавшись, решил расположиться на зимовку здесь, в заливе Сан-Хулиан, в этом, никому не известном, необитаемом заливе, лежащем на сорок девятом градусе южной широты, в одном из самых мрачных и пустынных мест земного шара, где никогда ещё не бывал ни один мореплаватель.

Без малого пять месяцев холод удерживает флотилию в унылой, злосчастной бухте Сан-Хулиан. Томительно долго тянется время в этом страшном уединении, но адмирал, зная, что сильней всего к недовольству располагает безделье, с самого начала занимает матросов непрерывной, напряжённой работой. Он приказывает от киля до мачт осмотреть и починить износившиеся корабли, нарубить леса, напилить досок. Придумывает, быть может, даже ненужную работу, лишь бы поддержать в людях обманчивую надежду, что вскоре возобновится плавание, что, покинув унылую морозную пустыню, они направятся к благодатным островам Южного моря.